• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
Контакты

119049 Москва, ул. Шаболовка, дом 26, корпус 3

Тел./факс: (+7495) 580-89-19, (+7495) 772-95-90 *26124

E-mail: icef@hse.ru

Дополнительные контакты

Руководство

Директор Яковлев Сергей Михайлович

заместитель директора по академическим вопросам Замков Олег Олегович

Заместитель директора по по науке Никитин Максим Игоревич

«С моей точки зрения, всё получилось по максимуму»

Артем Неклюдов, выпускник бакалаврской программы МИЭФ-2007, в прошлом году успешно завершил обучение на PhD-программе по финансам университета Carnegie Mellon. В интервью он рассказывает о том, что повлияло на его решение стать ученым, как происходит трудоустройство по окончании аспирантуры и почему занятие наукой — это командная работа.


— Какова история твоего поступления в МИЭФ?

— Еще в школе я увлекся математикой, а потом экономикой, как ее своего рода прикладным направлением. Потом я узнал, что моя 45-я школа является базовой при НИУ ВШЭ, и стал упорно готовиться к поступлению. С девятого класса я посещал занятия Экономико-менеджериальной школы (ЭМШ-2), там преподавали студенты Вышки — экономисты, социологи.

Про МИЭФ я тоже узнал в школе, так как много друзей из моего класса готовилось поступать именно туда. В десятом классе я стал участвовать в серии всероссийских олимпиад по экономике и предпринимательству и неплохо выступил. Позже, на одном из вышкинских мероприятий, я познакомился с Сергеем Михайловичем Яковлевым и больше не сомневался, куда хочу поступать.

Таким образом, когда, благодаря олимпиадам, у меня появился шанс обучаться в МИЭФ со стипендией, полностью покрывающей стоимость обучения, я уже многое знал об этом институте. Конечно, меня привлекала возможность обучаться по международным стандартам, на английском языке, по сильной экономической программе. И как только это стало возможным, какие-то иные варианты передо мной уже не стояли.

— Кто-то из преподавателей МИЭФ повлиял на твое решение ехать в США?

— Конечно. Я неоднократно консультировался с Алексеем Владимировичем Беляниным (под его руководством я писал дипломную работу в МИЭФ), с Максимом Игоревичем Никитиным (он сам выпускник университета Питтсбурга и много рассказывал про обучение там), на протяжении долгого времени я обсуждал свое решение с Аллой Александровной Фридман. В целом же, думаю, я поговорил почти со всеми, кто тогда преподавал в МИЭФ.

— Рекомендации для поступления ты тоже брал у профессоров МИЭФ?

— Да, также у меня было несколько рекомендаций из LSE, в том числе от Розмари Гослинг (она была директором международных программ Лондонского университета). Должен отметить, что после поступления я общался с профессорами Carnegie Mellon, и все они отмечали, что наличие диплома Лондонского университета у выпускников МИЭФ играет положительную роль, позволяя американским университетам доверять образовательным результатам.

Но еще я бы добавил, что поступление студента на PhD-программу — это всегда очень личное решение со стороны тех, кто его принимает, особенно когда речь идет о бизнес-школе. В последних работает и учится не так много людей и все находятся на виду. В моем случае человеком, который поверил в меня еще во время отбора, был Ричард Грин (сейчас он занимает пост декана по науке в Carnegie Mellon, в Школе Теппера, где я учился), и я был рад, когда, уже ближе к окончанию обучения, он сказал, что не ошибся с выбором.

— Все-таки как и когда ты понял, что хочешь заниматься наукой?

— Это интересный вопрос. Должен сказать, что изначально, когда я только принимал решение ехать на PhD, то у меня была мысль, что я делаю это, чтобы получить самую максимальную, advanced степень по экономике — сфере, которая меня тогда интересовала (интерес к финансам у меня появился несколько позже).

Я помню момент, когда впервые приехал в Carnegie Mellon, в августе 2007 года. У нас была организационная сессия, которую проводил Ричард Грин. Это была моя первая встреча с ним и со всеми студентами. Ричард сказал, что очень рад всех нас видеть, что мы прошли очень серьезный отбор и что мы уже очень серьезные кандидаты. А еще он сказал, что программа PhD — это совсем не “the most advanced degree in economics” и не стоит так думать. Этот момент заставил меня очень серьезно задуматься о своей мотивации.

Срок обучения на программе PhD долгий, и со временем я пришел к выводу, что довольно мало людей из числах тех, кто начинает учебу в аспирантуре, делает это, понимая специфику научной деятельности, и что в принципе у всех первые два года уходят на адаптацию. Думаю, только к третьему курсу я накопил достаточную базу знаний, чтобы понять, что собой представляет наука и насколько мне эта сфера подходит. Конечно, в итоге я был доволен своим решением. Но я не могу сказать, что мой выбор был осознанным с самого начала.

Каждое направление исследований — это в первую очередь определенный круг людей, который движет науку, своего рода «научная семья». Это люди с общими интересами, которые постоянно встречаются на конференциях и семинарах. Со временем и ты становишься членом такой «семьи» в рамках какой-либо темы, скажем по изучению микроструктуры финансовых рынков. Но пока ты таким членом не стал, хотя бы самым младшим, понять, что такое научная деятельность, сложно.

— Под «научной семьей» ты имеешь в виду хорошие отношения и знакомства?

— Не совсем. Разные люди сидят в разных университетах, порой за сотни и тысячи километров друг от друга, но между учеными, которые занимаются схожими темами, идет постоянный диалог. Все они периодически встречаются друг с другом на крупных конференциях. Получается своего рода «семья», члены которой не так часто видятся вживую, но при этом все время общаются друг с другом, постоянно ссылаются друг на друга в статьях.

Когда я только учился в бакалавриате, то думал: ну вот, я сейчас напишу статью, разработаю какую-то модель и дам миру почитать. Сейчас же я смотрю на науку гораздо меньше как на индивидуальную деятельность и гораздо больше — как на то,что я являюсь частью глобального диалога, который ведется между десятками людей, и когда я что-то «говорю» в своих работах, я обращаюсь не к абстрактному «научному сообществу», а к конкретным людям, с которыми я увижусь на следующей конференции, понимая, что своими находками я, может быть, как-то повлияю на результаты их исследований.

Это, пожалуй, самая интересная часть научная деятельности, и порой она кажется мне даже более мотивирующей, чем собственно написание статей. Именно эта вещь позволяет двигать науку вперед и именно ее сложно осознать в самом начале, когда ты только находишься на стадии формирования научных интересов и выбора темы. На этом этапе тебе тяжело ассоциировать себя с группой исследователей по какому-либо направлению, когда же это происходит, ты уже чувствуешь себя частью большой команды.

— В скольких конференциях успевают принять участие студенты PhD-программы?

— Основные конференции проходят ближе к завершению учебы. Я за последний год успел принять участие в пяти, а в предыдущий — в трех-четырех. На третьем курсе я участвовал в одной или двух, а до этого вообще никуда не ездил. Также я подавал заявки на различные летние школы на конкурсной основе: у меня все началось с такой школы в University of Chicago, по computational methods. Ее на протяжении четырех недель проводил Кеннет Джадд – автор, пожалуй, самой известной в мире книги по numerical methods in economics. Первый опыт общения с представителями других университетов был для меня очень интересен. Внутри каждого из них есть своя традиция, свой ход мысли, своя команда. Все эти вещи довольно сильно различаются от университета к университету, и участие в различных конференциях и других научных мероприятиях очень сильно расширяет твое сознание. За первые два-три года ты очень сильно привыкаешь к месту своей учебы и тебе начинает казаться, что вся академическая жизнь устроена одинаково — на самом же деле различных локальных традиций очень-очень много. Какие-то университеты уделяют много внимания математическим моделям с большим количеством численных аппроксимаций и пытаются описать ими весь мир. Другие же, наоборот, сильнее ценят цепочку логических построений, которые позволяют думать о каком-то феномене.

— Чему была посвящена твоя диссертация в аспирантуре?

— Она была посвящена специфике торговли и транзакционным издержкам на внебиржевых рынках и информационным потокам на финансовых рынках. PhD-диссертация обычно состоит из трех различных эссе. В моем случае одно эссе было посвящено как раз информационным потокам и два других, основных, — транзакционным издержкам на внебиржевых рынках. В первом был теоретический, а во втором эмпирический анализ. Второе эссе было написано в соавторстве с моими научными руководителями — Бертоном Холифилдом и Честером Спаттом. Бертон был моим основным научным руководителем на протяжении всех шести лет обучения на PhD-программе и возглавлял диссертационную комиссию при защите. Честер работал главным экономистом в SEC (Securities and Exchange Commission) — госоргане США, осуществляющем надзор за финансовыми рынками. До и после этого он был профессором в Carnegie Mellon.

— А какие рынки являются внебиржевыми?

— Все корпоративные и муниципальные облигации в США торгуются на внебиржевых рынках. Также внебиржевыми являются многие производные финансовые инструменты (деривативы). Внебиржевые рынки отличаются тем, что на них нет централизованной торговой площадки, и их участникам приходится искать своего контрагента для покупки или продажи активов буквально вручную. Необходимо обзванивать банки, дилеров и узнавать, хотят они торговать с тобой или нет. Важную роль на таких рынках играет сформировавшая дилерская сеть (dealer network), которая существенным образом влияет на функционирование внебиржевого рынка: у каких-то агентов глубина сети может быть в несколько раз выше, чем у других. В своих статьях я анализировал влияние сети на транзакционные издержки клиентов у каждого дилера. То есть проверил свои идеи на эмпирических данных и разработал теоретическую модель, которая позволяет исследовать этот феномен.

— Почему при поиске работы после окончания аспирантуры ты остановил свой выбор на University of Lausanne?

— Трудоустройство после окончания программы PhD — вещь вообще довольно непредсказуемая. Это своего рода централизованный биржевой рынок профессорских позиций: все встречаются в одном месте на конференции в январе, и каждый кандидат подает заявки в интересующие его университеты. Количество мест при этом может исчисляться десятками: по финансам чуть меньше, по экономике чуть больше. Я подавал документы только на позиции по финансам, хотя бывает, что люди подают и туда, и туда. Лично я направлял документы примерно в пятьдесят университетов — по экономике же люди могут посылать свои данные и в сто двадцать.

Соответственно, после того, как ты подал документы в эти сто или пятьдесят вузов, сложно прогнозировать, куда тебе удастся попасть в итоге. Какие-то университеты могут просто не вести найм в этом году, кто-то может искать человека с определенными научными интересами или исследовательской темой. Поэтому я не могу сказать, что изначально думал именно о Лозанне — это был один из пятидесяти университетов, куда я отправлял документы. Но университет был хороший, там были известные мне люди. Исследование, которым я сейчас занимаюсь, представляет собой своего рода диалог с аналогичными работами, посвященными другим рынкам, и одна из таких работ была написана мной в соавторстве с одним из коллег, который как раз работает в University of Lausanne.

— Все же при выборе места работы стояла ли у тебя дилемма между Европой и США, или ты руководствовался какими-то иными критериями?

— Нет, такой выбор передо мной не стоял. При составлении «шорт-листа» я делал упор на университеты, люди в которых занимаются похожими на мою темами и которых я встречал на уже упомянутых конференциях по market microstructure.

Но, безусловно, так как сам я — из американской научной среды, то в Европе я подавал документы в ограниченное число вузов. Университеты и школы Старого Света составили, думаю, не более двадцати процентов от общего числа. Да и департамент, в котором я сейчас работаю, сформирован в основном из людей, которые были профессорами в США, являясь одним из самых «американизированных» в Европе. Я мог подать заявку во множество мест, но просто не стал этого делать — направлял свои данные только туда, где либо знал каких-то конкретных людей, либо исходя из приоритетных для себя научных направлений. Может быть, на другом этапе своей жизни я бы поступил как-то иначе, но на этом для меня было важно именно профессиональное развитие.

— Что входит в твои обязанности в University of Lausanne?

— Здесь все достаточно стандартно, так же как и везде на позициях Tenure-Track Assistant Professor. Основная задача — это, конечно, проведение исследований, также каждый год есть определенная преподавательская нагрузка. Я читаю дисциплины на английском для студентов второго года магистратуры.

— Какие предметы ты ведешь у магистров?

— В текущем учебном году я вел два курса: про кредитные риски инструментов с фиксированной доходностью и по микроструктуре финансовых рынков. Эти курсы я читал осенью — весной же я больше концентрировался на научной деятельности.

— В итоге к 27 годам ты стал профессором университета. Оглядываясь назад, ты бы что-то поменял в череде решений, которые к этому привели?

— Смотря в какой момент. Сейчас, когда мне удалось написать хорошую диссертацию по финансам, я бы ничего в прошлом не менял. C моей точки зрения, все получилось по максимуму. Раньше были сомнения, но жизнь показала, что, как всегда, лучше идти до конца. И я бы не стал отговаривать людей, которые идут на PhD сразу после бакалавриата.

Никита Крыльников, специально для МИЭФ НИУ ВШЭ

Интервью на английском языке >>>