• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
Контакты

Адрес: Покровский бульвар, д. 11, корпус T, Москва, 109028

Тел.: (+7495) 580-89-19

E-mail: icef@hse.ru

Как добраться >>

Руководство
заместитель директора по академическим вопросам Замков Олег Олегович
Заместитель директора по по науке Никитин Максим Игоревич

«Можно назначить человека быть профессором, но нельзя назначить человека быть ученым»

Профессор МИЭФ Алексей Булатов провел в США более двадцати лет, получил две степени PhD, по физике и по экономике, а три года назад вернулся на родину, став профессором НИУ ВШЭ  >>


Профессор МИЭФ Алексей Булатов провел в США более двадцати лет, получил две степени PhD, по физике и по экономике, а три года назад вернулся на родину, став профессором НИУ ВШЭ. В интервью он рассказывает о жизни в США, работе в МИЭФ и своих студентах.

— Алексей Эрикович, вы по первому образованию — физик, закончили МИФИ, затем, уехав в  США, получили PhD по физике в The City University of New York и даже, если не ошибаюсь, работали в NASA...

— Не только в NASA. Я работал и в Принстоне, и в Брукхейвенской национальной лаборатории.

— Многие известные экономисты имеют в каком-то смысле схожий, физико-математический бэкграунд, но все же как физик стал экономистом?

— Мой опыт тем не менее несколько отличается.  Дело в том, что я — практический физик и действительно работал по специальности долгое время, а не только имею соответствующее образование. Вы задали хороший вопрос. Мне, конечно, много раз приходилось на него отвечать, но я постараюсь ответить еще раз...

— Или как физики становятся экономистами?

— Думаю, это уже несколько другой вопрос. Все-таки я буду отвечать за себя. Физики становятся экономистами по очень разным причинам, но, честно говоря, финансовые соображения играют не последнюю роль. Я бы не хотел показаться циничным, но так было у большинства моих коллег. Правда, речь идет не об академической карьере, а о частном секторе.

Многие из них делали довольно успешную карьеру, шли работать в инвестбанки, хедж-фонды, какие-то стартапы и другие, самые разные организации, но, повторюсь, мне кажется, основную роль в этом решении играл материальный фактор. Часть из упомянутых коллег — мои близкие друзья, и, конечно, я видел, что им менее комфортно при работе в индустрии. Безусловно, это сугубо мой взгляд, ведь в чужую душу не залезешь.

— То есть у вас была такая же ситуация?

— У меня все-таки несколько иной случай: я не стал уходить из академической среды, хотя у меня были различные предложения. В это время я работал в Принстоне, у меня была постоянная  позиция, и я до сих пор вспоминаю этот период как, наверное, один из самых счастливых в моей жизни. За исключением финансовой составляющей, конечно. В это время я женился и, в общем, в некоторый момент выяснилось, что моя жена (она как раз работала на Уолл-стрит, правда, не в финансовой сфере, а программистом) зарабатывает в несколько раз больше, и я начал переживать по этому поводу (улыбается). Как я уже говорил, у меня были различные варианты в индустрии, но я решил, что вряд ли мне там будет комфортно. Я долго думал, прежде чем принять решение, думал примерно год. Многие мои друзья пошли учиться на PhD в различные университеты — я смотрел на их опыт, советовался.

— Насколько вообще типично для США получение двух степеней PhD по различным специальностям? Это часто встречающийся случай?

— Нет, я думаю, это довольно редкое явление. Честно говоря, после того, как я защитился первый раз, меня все поздравляли и говорили, что «ну, теперь все, тебе больше не нужно учиться» (смеется). По крайней мере, так считали многие американцы, в том числе очень умные люди.  Многие были удивлены, когда я пошел получать вторую докторскую степень. Но я подумал, что если уж заниматься чем-то, то не поверхностно, а серьезно. И поступил в аспирантуру Калифорнийского университета в Беркли.

— Сложно ли вам было привыкнуть к жизни в США?

— Знаете, как ни странно, Америка в каком-то смысле гораздо ближе к России, чем, например, Европа. Последняя все-таки очень другая. Это мое впечатление. Наверное, я соглашусь с  Владимиром Набоковым, который писал о том, что когда он приехал в США, то ощутил себя психологически и эмоционально дома. Если же говорить об отличиях, то, конечно, американцы менее мелочные и более щедрые люди и, по сравнению с нами, более доброжелательные.  Это общество, которое способно принимать в себя других. Мне кажется, в этом отношении нам есть чему у них поучиться.

— Что вас больше всего поразило?

— Что поразило? Когда я стал профессором в бизнес-школе, больше всего меня поразило, какая огромная власть (и, как следствие, ответственность) у вас появляется. Вас никто не контролирует, у вас огромная свобода, достойная зарплата, нет начальства, и при этом вас еще и все уважают. К этому было трудно привыкнуть.

Когда я узнал, сколько студенты платят за образование и понял, что я полностью определяю все, начиная от содержания курса и заканчивая оценками, от которых очень многое для этих студентов зависит, то немножко «испугался». Я стал аккуратно спрашивать совета у коллег, даже просил, чтобы, может быть, кто-то из них посетил мои занятия, чтобы посмотреть, насколько я хорошо справляюсь. Мне на это было сказано, что это неэтично, что «я такой же профессор, как и они» и никто не вправе меня контролировать.

— Алексей Эрикович, вы уехали из России около двадцати лет назад. Почему вы решили вернуться?

— Уже больше двадцати. Двадцать три года. Действительно, большая часть моей профессиональной жизни прошла в США. Как вам сказать... Я постоянно возвращался и ездил в Россию, у меня здесь родители. Мы почти каждый год приезжали сюда с женой и ребенком, чтобы он говорил по-русски. Мне кажется, это было довольно естественное решение.

— Ваше знакомство с МИЭФ началось в 2010 году?

— Да, меня пригласили выступить с докладом на научном семинаре. Потом я узнал, что с МИЭФ работают коллеги, уже знакомые мне по Лондонской школе экономики (LSE) и Оксфорду, в частности Крис Джуллиард и Димитриос Цомокос.

— Почему вы в итоге решили присоединиться к НИУ ВШЭ?

— У меня были и другие предложения, если говорить о западных университетах. В России же для трудоустройства ученого-экономиста вариантов немного. Мне понравились люди, атмосфера в МИЭФ. Для меня это важно. Все же, при работе в американской бизнес-школе есть и не очень приятные моменты, связанные с отношениями между людьми. Это очень жесткая, конкурентная среда, хотя, конечно, отношения между людьми несопоставимы с аналогичными в индустрии. Здесь же все по-другому. И, конечно, важным фактором при принятии решения стало тесное сотрудничество МИЭФ с Лондонской школой экономики. Думаю, это ключевой момент.

— В сферу ваших научных интересов входит микроструктура финансовых рынков, финансовая и информационная экономика. Как бы вы объяснили непосвященному человеку, чем вы занимаетесь?

— Если сильно упрощать, то что нам говорит о финансовых рынках классическая экономическая теория? Что это такие же рынки, как и все остальные: есть спрос, есть предложение и есть цена, которая как-то формируется по результатам их баланса. «Откуда» она берется, в общем-то, неважно, главное, что в конечном счете она будет такая. Все это очень хорошо, но это не работает в реальной жизни. Оказывается, что для анализа финансового рынка неприменимо понятие так называемого «вальрасовского равновесия». Есть люди, которые что-то спрашивают,  есть люди, которые что-то предлагают,  но никакой «невидимой руки рынка» нет и все руки «видимы». Конечно, какие-то руки могут пытаться «спрятаться», но в конечном счете они все существуют, и это реальные, человеческие руки.

— То есть вы смотрите, как организация биржи и торговых систем влияет на распределение цен?

— Да, у вас ведь есть реальные экономические агенты, которые продают и покупают активы. И они существуют не в безвоздушном пространстве: есть посредники, есть маркет-мэйкеры. И в любой экономической модели — пусть даже и очень абстрактной — все эти элементы должны быть представлены, потому что это более соответствует тому, что происходит в действительности. При этом мы, конечно, должны учесть и информацию, доступную каждому агенту. Оказывается, что информационная составляющая играет очень большую роль. В общем, модели возникают достаточно сложные.

— Вы думаете о практическом применении своих идей?

—Лично я не хочу делать деньги на этих моделях. Из физики было непросто уйти, потому что там было очень приятно и интересно. Я как-то с самого начала хотел максимально приблизить свою деятельность после смены профессии к науке, а если вы начинаете думать в первую очередь о деньгах и делать деньги, это уже совершенно другая ситуация. Но если вы спрашиваете, имеют ли эти модели практический смысл, то я думаю, что да, имеют. К ним есть интерес со стороны практиков.

— В 2013 году, комментируя награждение нобелевских лауреатов по экономике, вы отметили, что все трое «воспринимают экономику как естественную науку, и это очень важно». Экономика — естественная наука?

— Да, для меня важен именно такой взгляд на экономику. Иначе, мне кажется, нет смысла ей заниматься.

— Вы имеете в виду применение количественных методов?

— Это уже следствие данного факта. Естественной наукой, на мой взгляд, можно назвать ту науку, у которой есть некий объективный предмет, относительно независимый от сознания ученого. Конечно, не для всех областей экономики возможен такой подход, но в своей работе я стараюсь минимизировать влияние субъективных факторов. Наверное, это связано с тем, что я привык заниматься точными науками, и поэтому мне интересны области, где можно было бы работать аналогичным образом.

— Над чем вы сейчас работаете?

— В данный момент мы с коллегами довольно интенсивно работаем над тремя международными проектами. В рамках первого мы вместе с Бартом Таубом из Университета Глазго, который сейчас находится в МИЭФ (Барт Тауб будет приезжать в МИЭФ в качестве приглашенного профессора в течение 2014-2016 гг.), занимаемся как раз микроструктурой финансовых рынков. У Барта достаточно узкий круг интересов, но в данном случае это скорее плюс чем минус.

Что касается второго проекта, то я пытаюсь как-то расширить свой кругозор, так как в основном занимаюсь только микроструктурой. Сейчас мы вместе с коллегами из Беркли делаем работу по оптимальным электронным аукционам. Там возникают интересные результаты, и я заодно немного занимаюсь самообразованием, так как это смежная с моей тематика.

Над третьим проектом мы работаем вместе с Томом Джорджем из University of Houston. Том — мой достаточно близкий друг и соавтор. С ним мы занимаемся высокочастотным трейдингом, пытаемся строить разумные модели. Том  — очень талантливый человек, он создал специальный, «учебный» хедж-фонд, чтобы научить студентов трейдингу.  Он буквально с нуля научился всему сам — его никто не учил — и научил студентов. В результате их фонд показал феноменальные результаты: даже в наихудшие времена, в 2008-2009 г., они систематически получали прибыли. В США регулярно проводится что-то вроде олимпиад, всеамериканских соревнований по трейдингу на реальных деньгах. Наша команда, если не ошибаюсь, дважды занимала первые места по всей стране, опередив Стэнфорд и MIT, и это все заслуги Тома.

— Какие курсы вы сейчас читаете?

— В этом году что-то еще может поменяться, в прошлом же я читал три разных курса. Первый — в магистратуре МИЭФ. Курс называется “Advanced Topics in Finance” и по содержанию наиболее близок к сфере моих научных интересов — микроструктуре финансовых рынков. Это  теоретический курс, требующий построения моделей, многие из которых — даже простейшие — достаточно трудоемки, поэтому я успевал рассказать только базовые вещи и как-то проконтролировать ребят. Кроме того, я читал также два курса на факультете экономики НИУ ВШЭ: один очень базовый, под названием «Финансовая экономика», чем-то похожий на курс, который я читал для бакалавров в Хьюстоне, а другой — тоже посвященный микроструктуре финансовых рынков, в рамках научного семинара.

— Как вам студенты? Сильно ли они отличаются от американских?

— Изначально я думал, что студенты здесь совсем другие, не такие, как в Америке или Европе. Может быть, дело в том, что я вспоминал свой студенческий опыт в МИФИ. Оказалось, что распределение студентов «по качеству» здесь немного не такое, как в американской бизнес-школе. Я бы сказал, что там оно более равномерное, в России же есть расслоение: более высока доля как относительно слабых, так  и студентов очень высокого уровня — такого, который мне не приходилось встречать в США.

Здесь, конечно, я не могу не упомянуть своих студентов, вместе с которыми мы занимались проблемами российских рынков. Это Даша Слепухина, которая сейчас заканчивает бакалавриат факультета экономики, и Иван Ларионов — он закончил магистратуру МИЭФ и сейчас учится в аспирантуре Вышки. Они очень толковые и талантливые ребята. Даша поступила в аспирантуру в Америке, а Иван работает над диссертацией и уже сам преподает в МИЭФ.

Кстати, Даша в прошлом году получила «Серебряного птенца», а Иван получил премию за лучшую магистерскую работу по экономике, чему я был очень рад. Может быть, я специально беру таких студентов, но эти ребята очень сильные и с ними приятно работать.

— Алексей Эрикович, в прошлом году вы стали первым профессором НИУ ВШЭ по экономике, получившим звание Международного профессора (Full Professor). Что для вас это значит?

— Прежде всего — признание моих заслуг со стороны академического сообщества. Честно скажу, мне действительно было очень приятно, ведь решение принимал не кто-то, а международный комитет, в который входили люди из LSE и других уважаемых университетов. Дело ведь не в формальном звании или должности, а в наличии некоторого вклада в науку. Можно назначить человека быть профессором, но нельзя назначить человека быть ученым.

Никита Крыльников, специально для МИЭФ НИУ ВШЭ